Эксклюзив

Рок Бриннер – человек эпохи Ренессанса

Опубликовано 16 октября 2014 в 20:00
0 0 0 0 0

Рок Бриннер – человек, который появляется во Владивостоке каждую осень. Для многих жителей города он прежде всего своеобразный символ фестиваля Pacific Meridian, сын голливудского актёра Юла Бриннера, родившегося во Владивостоке. Но этот энергичный американец не только сын знаменитого артиста и не только представитель великой династии Бриннеров, стоявшей у основания города. Рок Бриннер – профессиональный философ, историк, писатель, человек, жизнь которого вобрала в себя огромное количество событий, встреч с ярчайшими людьми ХХ века.
lt3SGNwNtt4
— Во многих интервью вы признаётесь в любви к Владивостоку.

Да. С этим городом меня многое связывает. Я приезжаю сюда каждый год и вижу, как с каждым годом он всё хорошеет и хорошеет. Все, что имеет к нему отношение, я люблю автоматически.

Я помню Копылова, Николаева, поэтому нынешний мэр Владивостока мне очень нравится.

— Вы замечаете только позитивные изменения в жизни Владивостока?

Я понимаю, о чём вы меня спрашиваете. Но вы должны понимать, что я все-таки не живу здесь. Я приезжаю сюда раз в год на кинофестиваль. Разумеется, в городе есть серьезные проблемы. Например, с тем же домом Бриннеров: с Тигровой сопки вода течёт под здание, и каждый год в стенах дома появляются трещины. Я вижу, как каждый год появляются новые трещины.
Возможно, что я вижу многое через розовые очки, но все-таки нельзя отрицать, что город меняется к лучшему. Когда я приехал сюда в первый раз в 2003 году, то в городе не было воды. В тот же приезд мне пришлось встретиться с мэром города Юрием Копыловым. Меня пытались уберечь от этой встречи, но в итоге мне пришлось на нее пойти. Он спросил меня, нравится ли мне Владивосток. Я сказал, что нравится. Он спросил: «Тебе нравится дом Бриннеров?» Я сказал: «Да. Он красивый». Тогда он сказал: «Я подарю его тебе». Я возразил, что дом принадлежит FESCO и компания будет против. Копылов ответил: «Я подарю тебе FESCO». К счастью это время прошло. Я помню Копылова, Николаева, поэтому нынешний мэр Владивостока мне очень нравится.

— Вы написали книгу о своей семье. Собираетесь ли вы написать книгу и о своей жизни?

Я уже написал такую книгу. Всего я опубликовал шесть книг, и первая книга была романом о моей алкоголической юности. Это такой комический кошмар, написанный в третьем лице. В книге о своём отце «Человек, который мог бы стать королем» я писал в том числе и о себе. А моя последняя книга – это биография четырех поколений семьи Бриннеров, где мне тоже нашлось место.
Прежде всего я пишу в ней о своем прадеде Жюле Бриннере, который очень много сделал для развития Владивостока: он участвовал в открытии Восточного института, который потом преобразуется в ДВГУ; он основал Дальневосточную пароходную компанию (FESCO), на кораблях которой он перевозил много товаров, в том числе кирпичи из Гамбурга, из которых были построены многие исторические здания Владивостока. Например, ГУМ. Я пишу о Борисе Бриннере, который смог после революции сохранить рудники Бриннеров в Дальнегорске. Для этого он встречался с Владимиром Лениным и Феликсом Дзержинским. И, конечно, в этой книге я рассказываю о Юле Бриннере, своем отце, чья личность всем хорошо известна. Еще это книга и обо мне, о моей жизни: о том, как я работал барменом у Фрэнка Синатры, телохранителем Мухаммеда Али, роуд-менеджером у Боба Дилана.
Я очень доволен результатом, потому что я написал не только о моей семье, но и о тех, кто был с ней так или иначе связан: царе Николае II, Ленине, Дзержинском, Мухаммеде Али, Бобе Дилане и других. Я бы не смог осмыслить все это, если бы не написал эту книгу. Кроме текста здесь очень много фотографий разных лет, которые его дополняют.

— Книга уже переведена на русский язык?

Я получил предложение ее перевести. Это должно было случиться к фестивалю Pacific Meridian-2014, но по каким-то причинам этого не произошло. Очень жаль, потому что я потратил очень много времени на то, чтобы отредактировать текст, сделать его более понятным для русского читателя.

«Я хочу быть человеком эпохи Ренессанса»

— Вы сменили очень много профессий и побывали во многих странах. Так получилось само собой или вы сознательно экспериментировали со своей жизнью?

Это было абсолютно сознательно. Когда я был семилетним школьником, учитель опрашивал меня и моих одноклассников, кем мы хотим стать. Кто-то хотел стать пожарным, кто-то – ковбоем или полицейским. Когда очередь дошла до меня, то я сказал: «Я хочу быть человеком эпохи Ренессанса». Как вы понимаете, это мне не добавило популярности в классе [смеётся]. Но я уже знал, что я хочу быть писателем, а не актёром или сыном знаменитого актёра. А быть писателем — это уметь видеть мир с разных точек зрения и свободно говорить на языке разных личностей, на языке самых разных профессий. Я старался этому научиться и по-прежнему этому учусь. Поэтому я был барменом, уличным клоуном, программистом (задолго до того, как появились персональные компьютеры), был музыкантом, таксистом, лётчиком, телохранителем Мухаммеда Али, роуд-менеджером Боба Дилана, я открыл первый суши-бар в Калифорнии, принимал участие в основании сети ресторанов Hard Rock Cafe, изучал философию, историю и политологию.

— Вы по-прежнему продолжаете таким образом изучать жизнь?

Да. Сейчас я работаю в New York Power Authority (NYPA), компании, использующей экологически безопасный метод производства электричества от Ниагарского водопада. Она была основана еще Франклином Рузвельтом за год до того, как он стал президентом. Ему принадлежит идея этой компании, производящей дешевую и чистую энергию и принадлежащей народу, а не группе бизнесменов.
Недавно губернатор штата Нью Йорк Эндрю Куомо пригласил меня принять участие в работе особой комиссии, которая называется «New York State Task Force on Life and the Law». Это группа из двадцати человек: философов, врачей, адвокатов и специалистов в области биоэтики. Её задача состоит в том, чтобы советовать правительству обратить внимание на важные проблемы, связанные с этикой и медицинским законодательством. Например, если в случае масштабной эпидемии обнаруживается недостаток аппаратов искусственного дыхания, то какие категории людей в первую очередь должны получить доступ к этим устройствам. Почти все вопросы, которые обсуждаются этой комиссией, касаются жизни, смерти и морального выбора: кто в первую очередь должен остаться жить, а кто должен умереть.

Правительство США пригласило меня принять участие в убийстве вьетнамских женщин и детей.

— Ваша юность пришлась на 1960-е годы. Повлияло ли на вас это легендарное время?

О, да! Мой прадед Жюль Бриннер был родом из Швейцарии, поэтому я швейцарец по национальности. Я жил в этой стране с десятилетнего возраста, а когда мне исполнилось шестнадцать я переехал в США и поступил в Йельский университет. Когда я только стал учиться, президент Джон Кеннеди был убит в Далласе. И очень многие студенты из Йельского университета встретили эту новость с радостью и одобрением, потому что Йель – это очень консервативное место, а Кеннеди проводил либеральные реформы. Убийство президента произошло в пятницу, а уже в понедельник я перевёлся в дублинский Тринити Колледж. Когда мне исполнилось восемнадцать и я учился в Дублине, то началась война во Вьетнаме. Правительство США пригласило меня принять участие в убийстве вьетнамских женщин и детей. И в 1965 году вместо того, чтобы убивать людей во Вьетнаме, я отказался от американского гражданства и стал гражданином Швейцарии на следующие сорок лет. Мой поступок был продиктован не только антивоенной философией. Я ведь был еще и юным алкоголиком, который жил в Дублине. Хорошее место, чтобы быть алкоголиком! К тому же я уже был заядлым курильщиком (я бы там просто физически не выжил). Поэтому я подумал, что скорее всего от меня будет не очень много толку во Вьетнаме [смеётся], и я остался, чтобы работать барменом у Фрэнка Синатры. Но это, конечно, ирония: в любом случае я был яростным противником войны во Вьетнаме.
А после окончания Тринити Колледж я переехал в Лондон. Там, если говорить о 1960-х, я близко познакомился с Rolling Stones и The Beatles.

Жизнь иногда очень странная штука! Возможно, поэтому я люблю пьесы Беккета.

— Помимо того, что вы были знакомы со многими музыкантами, такими как Боб Дилан и Фрэнк Синатра, вы знали многих значимых писателей ХХ века.

Да. Прежде всего, это Жан Кокто и Сэмюель Беккет.
Жан Кокто познакомился с моим отцом в Париже в 1930-е годы. После революции шестилетний Юл Бриннер переехал с семьей из Владивостока в Манчжурию, но, когда ему было двенадцать, из-за японского вторжения ему пришлось бежать в Париж. Он, как смышленый азиатский мальчишка, отправляющийся в Европу, набил свою гитару опиумом. В Париже он работал в русских ресторанах, и однажды к нему подошел молодой французский поэт и попросил продать ему немного опиума. Это был Жан Кокто, они познакомились и остались друзьями на всю жизнь. Когда я появился на свет, Кокто пришел к нам в дом и сказал: «Поздравляю! И кстати, нравится тебе это или нет, но я буду его крёстным отцом». Мой отец был очень польщён. Ирония в том, что их дружба началась с того, что мой отец в юности поставлял ему наркотики. Жизнь иногда очень странная штука! Возможно, поэтому я люблю пьесы Беккета.
Когда я закончил университет в 1968 году, я обнаружил дневники Жана Кокто, в которых он рассказывал о своей наркотической зависимости. К тому времени я сам уже курил крепкую траву, и я был поражен этим прекрасным текстом. Это описание того ада, через который он прошел. Я перевел дневник на английский язык и сделал из него монопьесу на подобие беккетовской «Последней ленты Креппа». Её поставили сначала в дублинском театре, потом в Лондоне, а затем и в Нью Йорке на Бродвее. Она была достаточно успешной, правда, денег она не принесла, но критика о ней хорошо отозвалась. Я долгое время искал актёра, который смог был идеально воплотить образ главного героя пьесы. И я нашел его в этом году во Владивостоке на кинофестивале. Думаю, Эдриан Броуди смог бы прекрасно сыграть роль Жана Кокто.

— А как вы познакомились с Сэмюелем Беккетом?

Я изучал философию в Дублине в 1960-е годы. Как вы знаете, это родной город Беккета. Встретиться с ним хотели все студенты моего Тринити Колледж. Поэтому многие каждый уикенд летали в Париж и зависали на бульваре Сен-Жак, где он жил. Никто не хотел его беспокоить разговорами, все просто хотели увидеть его. Однажды один из моих друзей сидел в книжном магазине и просто читал пьесу Беккета, кажется, «Конец главы». И вдруг Беккет стремительно вошел в магазин и спросил его: «Быстро! Вы можете поговорить со мной?». Он ответил: «Конечно, мистер Беккет». «Я вижу, что вы читаете мою пьесу. Вы хотите о ней поговорить?» — «Конечно, мистер, Беккет». Неожиданно, около двадцати студентов влетело в магазин, чтобы увидеть Беккета, и ему пришлось прятаться от них.

Я встретил его при других обстоятельствах: меня познакомил с ним Жак Бельмон, мой хороший знакомый и старый друг Беккета. Однажды он пригласил меня в ресторан La Closerie des Lilas на бульвар Монпарнас, там к нам присоединился Беккет. Это был прекрасный обед: мне было восемнадцать лет, и я сидел за одним столиком с величайшим литератором ХХ века. Но, к сожалению, у Беккета была навязчивая идея: он страшно хотел поговорить о крикетной команде Тринити Колледж. Он был без ума от крикета. А я ни хрена не знал про этот крикет! Вообще не имел ни малейшего понятия! Я извинился и попытался осторожно перевести разговор на его творчество, поговорить о его ранних стихотворениях.

— Каким был Беккет?

Он был мужественным человеком: во время войны он участвовал во французском Сопротивлении, очень много раз рисковал своей жизнью. Он был крайне чувствительным, сострадательным, добрым, человечным. Никому не мог отказать. Если бы его кто-нибудь попросил отдать ему всю его библиотеку, то он сделал бы это.
Конечно, у него было немало причуд. У него была любимая женщина, с которой он жил на протяжении многих лет, но никогда не показывался с ней на публике. Даже к самым близким друзьям, когда их приглашали вдвоём, они приходили только по одному: или он, или она. Вдвоём их никто никогда не видел.
Беккет боготворил Джойса, он поклонялся ему, как я поклонялся Беккету. Однажды, когда он должен был ехать из Парижа в Дублин, Джойс подарил ему свои ботинки. И Беккет ровно в полночь надел ботинки Джойса и прошел от Тринити Колледж через Феникс-парк, который очень часто упоминается в джойсовских текстах, и обратно. На следующее утро он не мог ходить, из-за этих ботинок: он стёр свои ноги в кровь, потому что у автора «Улисса» были чрезвычайно узкие ступни. Но Беккет продолжал ходить в них каждую ночь. И, наверно, отсюда возникает образ тех самых страшно неудобных жмущих ботинок, которые пытаются выкинуть герои пьесы «В ожидании Годо».
Беккет был еще и феноменальным режиссёром. Однажды он ставил свою пьесу «Последняя лента Креппа». В одном эпизоде главный герой чистит банан, есть его и бросает на пол шкурку, на которую потом, конечно, наступает. Беккет потратил две-три недели, чтобы найти точное место, где шкурка от банана должна лежать. Для него это был принципиальный эстетический вопрос.

— А каким образом вы стали телохранителем Мухаммеда Али?

В начале 1970-х в Хьюстоне устраивался матч Али, и меня пригласили переводчиком – какой-то швейцарский предприниматель собирался провести с боксёром переговоры. Мухаммед раздавал автографы, когда какой-то пьяный техасец крикнул ему: «Ниггер, убирайся обратно в Ханой!» – и стал размахивать кулаками. Совсем незадолго до этого Верховный суд США вернул Али боксёрскую лицензию. Если бы он использовал свои навыки за пределами ринга, лицензию снова отобрали бы. Я применил приём, которому научил меня отец, – вывернул техасцу запястье. В следующие несколько лет, где бы у Али ни проходил бой, он приглашал меня официально работать своим телохранителем. Мы с ним сразу поладили – несмотря на мой тогдашний хипповский наряд.

— Как профессиональный историк какие исторические тенденции вы сейчас видите?

Думаю, в недалеком будущем мир будет китайским. Не знаю сколько лет это займёт, но мир будет принадлежать Китаю. Если Россия решит стать бензозаправочной станцией КНР, то я не буду удивлен. И очень возможно, что через несколько десятков лет США будут значить для Китая не больше, чем большой прыщ на заднице.

Что бы мне очень хотелось знать, так это, в чём мораль истории, которая называется Жизнь?

— Вы не только писатель, но и философ по образованию. У вас сложилась своя персональная философия?

Да! Жизнь – стерва, а смерть неизбежна [смеётся]! Мне очень нравятся слова Хосе Ортеги-и-Гассета: «Томас Гоббс был прав: жизнь печальна, жестока и очень коротка. Но, пожалуйста, не говорите об этом детям».
В колледже я был под большим влиянием философии Гегеля, и, наверно, я до сих пор остался гегельянцем. Я вижу жизнь как сложное диалектическое единство. Я понимаю историю человечества как нечто, что рифмуется (не повторяется, а именно рифмуется), совпадает с самим собой. Например, этот период нашей истории рифмуется с тем, что было в 1960-70-х годах.
Я верю в научное познание, верю в духовные ценности. Но духовное для меня связано с человеческим, а не религиозным. Верю ли я в Бога? Нет, у меня нет воображаемых друзей с тех пор, как мне исполнилось восемь.
Что бы мне очень хотелось знать, так это, в чём мораль истории, которая называется Жизнь? Какой урок мы должны из нее извлечь?

Беседовал Максим Жук

0 0 0 0 0





Вконтакте
facebook