Эксклюзив

Максим Немцов: «Долг переводчика — верность тексту, а не читателю»

Опубликовано 09 сентября 2014 в 20:00
0 0 0 0 0

Максим Немцов — переводчик, редактор, легендарная фигура дальневосточной альтернативной культуры. Джером Дэвид Сэлинджер, Томас Пинчон, Уильям Берроуз, Джек Керуак, Чарльз Буковски, Ричард Бротиган – это лишь малая часть авторов, произведения которых Немцов перевел на русский язык. С 2001 года он живет в Москве, переводит и редактирует книги.
В этом году он приезжал во Владивосток, чтобы в рамках рок-фестиваля V-ROX принять участие в дискуссии «Тихоокеанская Россия: существование, развитие и перспективы».
Портал The Vladivostok Room поговорил с Максимом Немцовым о Владивостоке, доме Элеоноры Прей, литературе и художественном переводе.
001
— Ты родился и вырос во Владивостоке. Какие люди и элементы культурного ландшафта Владивостока тебя сформировали?

Сложно сказать. Я благодарен многим людям из неформальной тусовки, друзьям, университетским преподавателям. Но я, видимо, не дошел до того рубежа самоосмысления, чтобы быть благодарным месту, культурному пейзажу, хотя это, видимо, как-то на меня повлияло.

когда я попал в Австралию и столкнулся с живым английским языком, первые три месяца был в ужасе, и мне пришлось быстро переучиваться

— Ты учился в ДВГУ на отделении английской филологии. Что тебе как переводчику и филологу дал этот университет, его преподаватели?

Когда я учился в ДВГУ, нам, конечно, преподавали теорию и практику перевода, но это был очень краткий курс. И нас готовили не как переводчиков, а как преподавателей английского языка. Но я религиозно, истово посещал все эти занятия, потому что уже тогда предполагал, что буду заниматься художественным переводом. Из-за известных внешних обстоятельств у нас не было языковой практики с носителями языка. Поэтому, когда я попал в Австралию и столкнулся с живым английским языком, первые три месяца был в ужасе, и мне пришлось быстро переучиваться. Поэтому в итоге как переводчик я делал себя сам.
Но если говорить об университетских преподавателях, то я благодарен кафедре зарубежной литературы, как она тогда называлась, ее преподавателям: Елене Александровне Первушиной, Ноне Ахметовне Ознобихиной, Тамаре Георгиевне Боголеповой, Жанне Вальтеровне Курдиной. Это люди, которые не только не убили во мне любовь к литературе, но и вложили мне в голову систему и методику чтения. За это я им безмерно благодарен.

— Ты прожил несколько дней в кампусе ДВФУ. Как тебе это пространство?

Думаю, еще лет 15 — и это будет дальневосточный Беркли. При условии, что его «надышат», и что там будет живая жизнь, а не просто существование, учеба и зубрежка. Все зависит от того, кто там будет жить, и какие традиции в этом пространстве создадут сами студенты. Именно студенты, а не администрация. Например, 1980-е годы у филологов-англистов была традиция перед уходом на преддипломную практику читать роман Юрия Людвиговича Лясоты «Красная осень» — Ю.Л. преподавал у нас и был известным советским писателем. Все понимали, что если они не прочитают эту книгу сейчас, то уже не прочитают ее никогда. Это был жест благодарности человеку, у которого они учились.

— Ты жил в «доме Смитов» в Почтовом переулке, переводил книгу Биргитты Ингемансон «Солнечный дворик», поэтому для тебя все, что связано с домом Элеоноры Прей, полагаю, имеет очень личное измерение. Что ты думаешь по поводу истории со сносом части усадьбы Смитов?

Я считаю, что это омерзительное лицемерие со стороны администрации города, потому что это делается явно под их прикрытием. Застройщикам отвели под строительство участок в историческом центре города, а главный архитектор города покрывает это все откровенным враньем. Я не знаю, что там будет: элитный дом или что-то еще, но я очень надеюсь, что в итоге это безобразие снесут и восстановят то, что там было исторически. Как компромисс сейчас некоторые предлагают разбить на этом месте сквер и превратить место в публичное пространство. Мы реалисты, и понимаем, что это тоже мог бы быть выход из создавшегося отвратительного положения. Ну а памятник Элеоноре Прей – вообще издевательство: мало того, что в паре сотен метров от него разрушают усадьбу Смитов, так он еще и не имеет сходства со своим прототипом.

Не будет преувеличением сказать, что нынешняя российская власть на всех уровнях читать не любит и не умеет

— Продолжая разговор о власти и чиновниках. Ты переводишь тексты стилистически достаточно радикальные, чьи авторы нередко используют обсценную лексику. Теперь эти книги подпадают под действие пресловутого закона о нецензурной лексике в художественных произведениях. Чем, на твой взгляд, обусловлено внимание власти к области языка, литературы и культуры?

Власть инстинктивно боится того, чего она не понимает. Не будет преувеличением сказать, что нынешняя российская власть на всех уровнях читать не любит и не умеет. Все, что власти непонятно, вызывает у нее рефлекс «тащить и не пущать», запрещать и ограничивать. Это ее коленный рефлекс.
Кроме того, такие шумные и броские законодательные инициативы служат средством отвлечения внимания, чтобы активная часть интеллигенции начала возмущаться тем, что у нее на виду. А в это время протаскиваются более важные законы для финансовых афер или чего-то столь же гадкого. Тем более важно, что это все в какой-то момент происходило на фоне подготовки аннексии Крыма. А в это время интеллигенция активно обсуждала закон о мате или антигейские инициативы.

Если у автора стоит слово «fuck», я не буду переводить это как «непристойность»

— Что ты как переводчик и филолог думаешь о функциях данной лексики в художественных текстах?

Функции такой лексики зависят от художественной задачи автора. Есть авторы, которые просто так разговаривают. Есть авторы, которые такой лексикой маркируют речь своих персонажей. Есть авторы, которые намеренно используют не нормативную речь, а живой разговорный язык. У них живой человек рассказывает свою историю, он не вымеряет по линейке свою речь, чтобы она соответствовала лексической или грамматической норме.
Здесь есть еще один аспект, имеющий отношение к моей работе. Читатель привык к профильтрованному переводу «советской школы», которая всегда смягчала текст оригинала. Например, переводила слова «fuck», как «непристойность». Народ привык, что он говорит минимум на двух языках: один использует, когда говорит на работе, а другой — в курилке. Видеть обсценную лексику в книге большинство читателей не хочет, потому что для них мат в книге имеет статус сакрального, табуированного. Но я считаю, что переводчик должен хранить верность не читателю, а переводимому тексту. Если у автора стоит слово «fuck», я не буду переводить это как «непристойность».

— Какие самые первые тексты ты перевел?

В 9 классе по просьбе друзей я переводил тексты песен группы «Rainbow», это был 1979 год. В 1986-м перевел первую книгу — экспериментальный роман Боба Дилана «Тарантул».

— Сложился ли у тебя твой личный кодекс переводчика?

Видимо, да. Я об этом могу говорить долго, но если формулировать основные положения, выделю следующие.
Во-первых — верность переводимому автору. Я не считаю, что переводчик чем-то обязан читателю или должен выполнять социальный заказ. Переводчик обязан автору, он должен перевести так, чтобы это было адекватно оригинальному тексту.
Во-вторых, я убежден, что нет непереводимых текстов, есть недостаток старания, изобретательности и гибкости. Например, перевести «Finnegans Wake» Джеймса Джойса можно, просто это займет больше времени.
На мой взгляд, перевод — не точная наука, поэтому теории перевода быть не может. Я считаю, что теорией перевода может быть только практика перевода, то есть набор приемов, подходов, языковых инструментов.

002

— Сейчас пошла «волна» новых переводов. Заново переводят Маркеса, Пруста, Сэлинджера и других классиков. Какими причинами вызвана эта тенденция?

Как правило, это причины экономические. Например, наследники переводчика требуют от издателя слишком большие деньги, и ему дешевле заказать переперевод. В редких случаях речь идет об улучшении перевода. Такой культурно-издательский поступок является редкостью, но такое случается.

Я не думаю, что коллективный метод перевода работает. В итоге, как правило, получается братская могила

— Какие классические тексты, на твой взгляд, требуют новых переводов?

Таких очень много. Мне в голову прежде всего приходит Чарльз Диккенc и его «Посмертные записки Пиквикского клуба». Это роман, написанный 24-летним писателем, и на этих страницах видно, как его просто прёт от того, что он умеет писать смешно. Это очень смешная книжка, которая, увы, много теряет в переводе. Еще одна книга, безусловно требующая переперевода – «Листья травы» Уолта Уитмена, которую Корней Чуковский перевел с большим количеством неточностей. Ну и к этому примыкает огромный список авторов, которых хорошо было бы просто перевести впервые. Но об этом можно говорит не один месяц.

— Есть ли для тебя переводчики-авторитеты? Или здесь скорее лучше говорить об эталонных переводах?

Не могу сказать, что у меня есть учителя, потому что меня, технически говоря, никто не учил. Я учился скорее по самим книгам, на практике, некоторые книги были о переводе. Несомненно, есть люди, на чьих переводах я учился, как это можно делать, например, Александр Богдановский, Сергей Ильин, Дмитрий Коваленин. Их много — каждый текст, с которым я работал как редактор, меня чему-то учил. Из теоретиков практики перевода я всегда буду благодарен Норе Галь, потому что ее книга «Слово живое и мертвое» —единственная книга о художественном переводе, по которой можно учиться ремеслу переводчика.

— Ты один из немногих людей в России, который смог прочитать самый сложный роман ХХ века – «Поминки по Финнегану» Джемса Джойса.

Ну, я не знаю, много или мало людей в России прочло этот роман. Но да, это было непросто. На это у меня ушло где-то три-четыре месяца. Я читал главу, выдыхал, закрывал книгу, обращался к справочным работам, трактующим этом текст, потом продолжал чтение. Я исходил из идеи Джозефа Кэмбла и Хенри Мортона Робинсона, что это просто текст и его можно читать просто так, для удовольствия. Но мне, как не носителю языка, иногда приходилось делать это почти вслух: я шептал, я проговаривал эту книгу.

— Если бы у тебя был заказ на перевод этой книги, рискнул бы его сделать? Или это работа для переводческого коллектива?

Я не думаю, что коллективный метод перевода работает. В итоге, как правило, получается братская могила. Перевод – одинокое занятие. Бригада переводчиков с текстом не сможет работать, у книги, как правило, должен быть хозяин. Один. В бригадном подряде эта роль выпадает редактору, но таких редакторов в России сейчас, судя по тому, что мы видим на полках магазинов, не очень много.
Я думаю, что перевод этого романа на русский язык – задача сложная, но выполнимая. Для этого надо пользоваться всем инструментарием, наработанным переводчиками: от дословного перевода до сложных метафорических построений. Эта книга ждет своего подвижника, потому что эта работа на многие годы, переводчик должен заниматься этим все свое время, и кто-то должен оплачивать его труд, пока он занимается переводом. Может быть, кто-то прямо сейчас сидит и переводит это текст.

— Ты уже много лет переводишь книги Джека Керуака. Менялось ли у тебя отношение к его текстам, к его стилю, картине мира?

Конечно. Лучше всего читать Керуака лет в двадцать. Собственно, в этом возрасте я и стал его переводить. Это юношеская проза, и в такое время то, что он делает с текстом, воспринимается очень причудливо и ярко. Мое отношение к Керуаку менялось постоянно. Поначалу это было упоение, восторг, почтение. Потом думаешь, что он тебе надоел. Да сколько можно одно и то же? Да он вообще не умеет писать! Да пошел он на фиг на несколько лет!.. Потом снова к нему возвращаешься. И это — как ходить по старым хоженым тропинкам, как будто его ритмы втекают в тебя и присваиваются тобой. Сейчас у меня, видимо, период такого взрослого принятия Керуака. Я понимаю, в чем его недостатки, в чем его достоинства. Он продолжает меня восторгать своим детским видением (вплоть до полнейшего идиотизма). Он меня раздражает своей католической набожностью. И вызывает почтение та неблагодарная цель, которую он взвалил на себя, — нести свет буддизма массам Запада. С его текстами я еще буду работать. Мне кажется, что я его понимаю. Возможно, это иллюзия.

— Пушкин говорил, что «переводчики — почтовые лошади просвещения». Как ты думаешь, есть ли в работе переводчика сверхзадача?

Занимаясь переводом, каждый выполняет свои личные задачи. Кто-то зарабатывает на этом деньги, кто-то этим что-то компенсирует, кто-то и впрямь старается нести свет культуры. Моя мотивация, когда я начал заниматься переводом, была такая: я хотел, чтобы люди, которые не знают английского языка, имели возможность читать какие-то кайфовые книги и восхищаться ими так же, как я. Возможно, это можно назвать просвещением, но я об этом не думал. Скорее я работаю для некоего абстрактного идеального читателя, который все прекрасно поймет, не станет говорить, что «непонятный вот роман Джойса “Улисс” — наверно, переводчик виноват» (такую претензию высказали к переводу Сергея Хоружего). Вот для этого идеального, пусть и редкого зверя, такого читателя мы и работаем.

Беседовал Максим Жук, фото Татьяны Разиной и Vita

P.S. Видеоверсия лекции доступна по ссылке

0 0 0 0 0




Вконтакте
facebook